grnsta (grnsta) wrote,
grnsta
grnsta

Categories:

Эрнест Ренан. Участие семитических народов в истории цивилизации

Жозеф Эрнест Ренан (фр. Joseph Ernest Renan; 28 февраля 1823, Трегье, Кот-д’Армор — 2 октября 1892, Париж) — французский писатель, историк и филолог.
http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%E5%ED%E0%ED,_%DD%F0%ED%E5%F1%F2

Участие семитических народов в истории цивилизации
http://www.hrono.ru/statii/2006/renan_semit.htm

1) Политическая жизнь является, быть может, одной из наиболее самобытных, свойственных только индо-
европейским народам, черт. Эти народы являются единственными, понявшими возможность существования индивидуальной свободы рядом с государством. Правда, они далеко не всегда, умели соответствующим образом согласовать эти два противоположных элемента; но в то же время вы не найдете среди них тех великих неограниченных деспотий, подавляющих всякую индивидуальность, низводящих человека до состояния ничтожной и безыменной частички громадной машины, как мы это видим в Египте, Вавилоне, Китае, в мусульманских и татарских деспотиях. Возьмите одно за другим маленькие муниципальные республики Греции и Италии, германские феодальные государства, великие централизованные организации, для которых образцом служил Рим и которым французская Революция стремилась подражать; вы всегда найдете в них мощный нравственный элемент, здоровую идею общественного блага, идею жертвы для общей цели. Индивидуальная свобода была мало гарантирована в Спарте, маленькие афинские демократии, точно так же, как демократии средневековой Италии, отличались почти такой же жестокостью, как и самые необузданные тирании. Римская империя (отчасти, впрочем, под влиянием Востока) дошла до невыносимого деспотизма; германский феодализм граничил с обыкновенным разбоем; французский королевский дом в эпоху Людовика XIV своим распутством мог соперничать с сасанидскими или монгольскими династиями; французская Революция, создавшая с необыкновенной энергией принцип единства государства, часто сильно компрометировала свободу. Но в подобных случаях быстро вспыхивала реакция, которая спасала эти народы от последствий их ошибок. Ничего подобного мы не видим на Востоке. Восток, в особенности семитический Восток, никогда не знал середины между полной анархией кочевников-арабов и кровожадным и неограниченным деспотизмом. Эти народы не имели никакого представления об идее общественного блага, общественного дела. Понятие об истинной и полной свободе, в том виде как её реализовали англо-саксонские народы, понятие о великих государственных организациях, каковы, например, римская Империя или Франция, — эти понятия были им одинаково чужды. Древние евреи и арабы бывали по временам самыми свободными людьми; но накануне вполне свободные, они на другой день получали начальника, который свободно рубил им головы по-своему благоусмотрению. И когда это случалось, не слышно было жалоб на насилие. Давид получил царский престол подобно какому-нибудь энергичному кондотьеру; это не мешало ему быть человеком в высшей степени благочестивым, избранником Божьим; Соломон достиг престола и держался на нем таким же способом, как султаны всех времен; это не помешало ему прослыть самым мудрым из царей. Когда пророки ополчались против царей, они это делали не во имя политических прав, а в защиту теократии. Теократия, анархия, деспотизм — вот, господа, основные черты политического устройства семитических народов. К счастью, наше положение не тково. Политическое устройство, по извлечениям из Св. Писания, сделанным Боссюетом (и сделанным, по правде говоря, довольно плохо) является одним из отвратительнейших в своем роде. В политике, как и в поэзии, религии и философии, европейские народы умеют уловить разнообразие оттенков, стремятся примирить противоречия, сочетать их; всё это совершенно неизвестно семитическим народам, государственное устройство которых отличалось пагубной для них роковой простотой.

2) В науке и философии мы исключительно греки. Искание причин, знание для знания — всё это вещи, о которых до греков не имели ни малейшего представления, которым мы научились только от них. Вавилон имел науку, но она не заключала истинно научных принципов, абсолютную неизменность законов природы. Египет знал геометрию, но не он создал Элементы Эвклида. Что касается духа древних семитов, то он по природе своей враждебен философии и науке. В книге Иова искание причин рассматривается почти как нечестивое дело. В Екклесиасте знание объявляется суетой. Автор, преждевременно потерявший вкус к жизни, хвастается, что он изучил всё под солнцем и не нашел в этом ничего, кроме скуки. Аристотель, который был почти его современником и который с большим правом мог сказать, что он исчерпал все тайны вселенной, никогда, однако, не жалуется на скуку. Мудрость семитических наций не простирается далее притч и поговорок. Часто говорят о науке и философии арабов; действительно, арабы были нашими учителями в продолжение одного или двух из средних веков; но это было до тех пор, пока мы не познакомились с греческими оригиналами. Эта арабская наука и философия были ничто иное, как жалкий перевод греческой науки и греческой философии. Но лишь только оживает сама Греция, эти худосочные переводы теряют всякое значение, и не без основания все филологи эпохи Возрождения предприняли против них своего рода крестовый поход. Кроме того, при более точном анализе эта арабская наука, оказывается, не имеет в себе ничего арабского. Её сущность — чисто греческого происхождения; среди её творцов не было ни одного чистокровного семита; это были испанцы и персы, писавшие по-арабски. — Значение средневековых евреев в философии сводится к простому комментированию. Еврейская философия этой эпохи есть та же арабская философия без всяких перемен. Одна страница из Роджера Бэкона заключает в себе более истинного научного духа, чем вся эта взятая из вторых рук наука, заслуживающая уважения, как звено исторической преемственности, но ничтожная с точки зрения истинной оригинальности.

3) Если мы будем рассматривать вопрос с точки зрения моральных и социальных идей, то найдем, что семитическая мораль часто очень возвышенна и очень чиста. Кодекс, приписываемый Моисею, заключает прекрасные идеи права. Пророки по временам являются замечательно красноречивыми трибунами. Моралисты, Иисус сын Сираха, Гиллель, достигают удивительной высоты. Наконец, не следует забывать, что мораль Евангелия первоначально проповедовалась на одном из семитических языков. С другой стороны, характер семитов вообще отличается жестокостью, узостью, эгоизмом. Этой расе чужды высокие страсти, способность к полному самопожертвованию; мы встречаем в ней людей удивительного характера; но мы редко встречаем в ней ту тонкость морального чувства, которая по-видимому, является уделом по преимуществу германских и кельтских рас. Нежные и глубокие чувства, чувство беспричинной тоски, эти мечты о бесконечном, где сливаются все силы нашей души, это великое откровение долга, которое одно может дать незыблемую основу нашей вере и нашим надеждам — всё это особенности нашей расы, дело нашего климата. Моральное воспитание человечества не есть исключительная заслуга какой-нибудь одной расы. Дело очень просто: морали, как и поэзии, нельзя научиться; прекрасные афоризмы не делают человека честным; только в возвышенных свойствах своей природы и в непосредственном откровении своего сердца мы находим благо.

4) Что касается промышленности, изобретений, материальной цивилизации, то в этих областях мы, без сомнения, весьма многим обязаны семитическим народам. Наша раса, милостивые государи, не проявляла вкуса к роскоши, не отличалась торговой предприимчивостью. Эта раса отличалась нравственностью, храбростью, воинственностью; она дорожила свободой и честью, любила природу, была способна на самопожертвование и много вещей предпочитала жизни. Торговля и промышленность в больших размерах стали впервые процветать у семитических народов или, по крайней мере, у народа, говорившего семитическим языком, — у финикийцев. В средние века арабы и евреи были
также нашими учителями в торговле. Все предметы европейской роскоши, начиная с древности вплоть до семнадцатого столетия, доставлялись с Востока. Я говорю о роскоши, а не об искусстве; между ними бесконечно громадная разница. Греция, которая в отношении вкуса стояла несравненно выше остального человечества, не была страной роскоши, там с презрением говорили о тщеславном великолепии дворцов персидского царя, и если бы мы имели возможность увидеть дом Перикла, то весьма возможно, что нашли бы его чрезвычайно неудобным для жизни. Я не настаиваю на этом, так как нужно было бы еще исследовать, является ли эта азиатская роскошь, — например, вавилонская, — делом рук семитов; что касается меня, то я сомневаюсь в этом.

5) Но неоспоримым даром, который они нам сделали, — даром первой важности, благодаря которому следует поместить финикийцев в истории прогресса почти рядом с их братьями, евреями и арабами, — было письмо. Вы знаете, что письмена, которыми мы пользуемся ещё по сию пору, суть те же семитическая письмена, хотя и значительно видоизмененные, которыми эти народы первоначально пользовались для выражения звуков своего языка. Греческий и латинский алфавиты, от которых происходят все наши европейские, суть не что иное, как алфавит финикийский. Фонетизм, эта блестящая идея выражать всякий звук определенным знаком и сводить число звуков к минимуму (двадцать два), есть изобретение семитов. Без них мы бы, быть может, блуждали еще в дебрях иероглифов. Одним словом, можно сказать, что финикийцы, литература которых к несчастью до нас не дошла, создали таким образом самое необходимое условие для точного и ясного выраженья наших мыслей.

6) Но я спешу перейти, милостивые государи, к капитальной услуге, оказанной семитической расой всему миру, — к услуге, являющейся специально делом её рук и, если можно так выразиться, её установленной провидением миссией. Мы не обязаны семитам ни своей политической жизнью, ни своим искусством, ни поэзией, ни философией, ни наукой. Чем же мы обязаны им? Мы обязаны им религией. Народы всего мира за исключением Индии, Китая, Японии и народов совершенно диких, являются последователями семитических религий. Цивилизованный мир имеет только евреев, христиан и мусульман. В частности индоевропейская раса, если исключить браминов и ничтожные остатки парсов, всецело примкнула к семитическим религиям. Где причина этого странного явленья? Каким образом народы, в руках которых находится гегемония над всем миром, отказались от своего символа, чтобы примкнуть к символу побежденных.

Первобытный культ индоевропейской расы был прелестен и глубок, как воображение самих этих народов. Он был как бы эхом природы, своего рода гимном ей, где идея единства выступала только изредка и очень неопределенно. Это была религия детей, полная наивности и поэзии, но которая должна была рухнуть, лишь только мысль сделалась более требовательной. Персия первая произвела у себя реформу (ту, которая связана с именем Зороастры), неизвестно, под влиянием чего и в какую эпоху. Греция, во времена Пизистрата, была уже недовольна своей религией, и взор её обращался к Востоку. В эпоху римлян древний языческий культ никого уже не удовлетворял. Он ничего больше не говорил воображению; он очень мало говорил нравственному чувству. Древние мифы о силах природы перешли в анекдоты, часто забавные и остроумные, но лишенные всякого религиозного значения. В эту именно эпоху цивилизованный мир стал лицом к лицу с еврейским культом. Основанный на простой и ясной догме о единстве Бога, лишенный натурализма и пантеизма, благодаря следующей, удивительной по своей точности фразе: «В начале Бог создал небо и землю», обладая законом и книгой, хранительницей правил возвышенной морали и религиозной поэзии, — иудаизм имел на своей стороне неоспоримое превосходство, и можно было предвидеть, что в один прекрасный день мир сделается еврейским, т.е. отречется от мифологии для монотеизма. Внезапно возникшее в эту эпоху в лоне самого иудаизма движение решило победу. Наряду с великими и несравнимыми качествами, иудаизм заключал в себе принцип узкого формализма, исключительного фанатизма и презрения ко всему нееврейскому; это был фарисейский дух, сделавшийся впоследствии духом Талмуда. Если бы иудаизм был только фарисейством, ему не предстояло бы никакой будущности. Но эта раса носила в себе религиозные основы совершенно иного характера. Впрочем, подобно всем великим расам, она соединяла в себе противоположности. Она умела противодействовать самой себе и выдвигать в случай нужды в противовес своим недостаткам соответствующие хорошие качества. Среди ужасного брожения, охватившего еврейскую нацию при последних Асмонеях, в Галилее произошло одно из замечательнейших событий, о которых только помнит история. Явился несравнимый человек, столь великий, что я не хотел бы спорить с теми, которые, пораженные исключительным характером его деяний, называют его Богом; не хотел бы спорить, не смотря на то, что все здесь должно быть рассматриваемо с точки зрения позитивной науки. Этот человек произвел реформу иудаизма, реформу столь глубокую, столь своеобразную, что это было поистине новым творением. Достигнув высочайшей степени религиозности, которой когда-либо до него достигал человек, той степени, которая давала ему возможность смотреть на свои отношения к Богу, как на отношения сына к отцу, преданный своему делу с полным самозабвением и самоотрицанием, ставшей, наконец, жертвой своей идеи и обоготворенный после смерти, — Иисус основал вечную религию человечества, религию духа, без священства, без культа, без обрядности, доступную для всех рас, без кастового духа, одним словом, абсолютную религию: „Женщина, поверь мне, что наступает время, когда и не на горе сей, и не в Иерусалиме будете поклоняться Отцу..., но в духе и истине»1.
--------------------------------------------------------------------------------
1 Евангелие от Иоанна, гл. 4, 21.

Так было основано убежище, где человечество в продолжение целых веков должно было черпать свои радости, надежды, утешение, стимулы возвышенной деятельности. Был открыть источник самой высшей добродетели, которую вызвало в сердцах других людей прикосновение божественного сознания. Возвышенная мысль Иисуса, не совсем понятая его учениками, претерпела много изменений. Тем не менее христианство тотчас восприняло её и привило всем другим существовавшим тогда культам. Эти культы, не претендовавшие на абсолютное значение, не имевшие сильной организации и не заключавшие никаких моральных основ, слабо защищались. Некоторые попытки реформировать их в направлении новых нужд человечества, внести в них элемент серьезный и нравственный, как например, попытка Юлиана, окончились полной неудачей. Империя, которая не без основания видела во вновь нарождающейся силе, в Церкви, угрозу своему принципу, первоначально энергично сопротивлялась; но кончила тем, что примкнула к культу, с которым раньше боролась. Все грецизированные и латинизированные народы сделались христианами; немного позже к ним присоединились германские и славянские народы. В среде индоевропейской расы только Персия и Индия, благодаря тесной связи своих религиозных учреждений с государственным строем, сохранили, правда, в сильно измененном виде, религии своих предков. Браманская раса, в особенности, оказала человечеству научную услугу громадной важности, сохранив с трогательной по своей заботливости осторожностью самые древние гимны своего культа, Веды.

Но этой ни с чем несравнимой победой не исчерпывается ещё религиозное значение семитической расы. Христианство, воспринятое греческой и латинской цивилизацией, перешло на Запад. Восток, колыбель христианства, оказался страной, где распространение его встречало наибольшая препятствия. В частности, арабы в седьмом столетии не могли решиться принять христианство. Колеблясь между иудаизмом и христианством, между туземными суевериями и воспоминаниями о древнем патриархальном культе, отталкиваемые мифологическими элементами, которые индоевропейская раса внесла в христианство, они хотели вернуться к религии Авраама; они основали исламизм. Исламизм в свою очередь имел громадное превосходство над пришедшими в упадок странами Азии. Одним дуновением он сверг парсизм, который до него был настолько силен, что одержал победу над христианством при Сасанидах; парсизм был низведен на степень ничтожной секты. Индия в свою очередь была свидетельницей того, как в её древнем пантеоне победоносно было объявлено единство Бога; но это не заставило её признать его. Исламизм, одним словом, подчинил монотеизму почти все те языческие народы, которые христианство ещё не успело присоединить к себе. В настоящее время он кончает свою миссию покорением Африки, которая теперь почти вся становится мусульманской. Весь мир за незначительным исключением как бы оказался побежденным монотеистической проповедью семитов.

Значить ли это, что индоевропейские народы, присоединившись к семитической догме, отказались совершенно от своей индивидуальности? Конечно, нет. Приняв семитическую религию, мы глубоко изменили её. Христианство, в том виде, как его понимает большинство, есть действительно наше произведение. Первобытное христианство, сущность которого заключалась в апокалипсической вере в грядущее царство Божие, христианство, как его представлял себе св. Иаков или Папиас, сильно отличалось от нашего христианства, отягощенного метафизикой греческих отцов и схоластикой средних веков, низведенного современным прогрессом к преподаванию морали и милосердия. Победа христианства была обеспечена только тогда, когда оно вполне освободилось от своей еврейской оболочки, когда оно снова сделалось тем, чем оно было в возвышенном сознании своего основателя — творением, освобожденным от оков семитического духа. Это тем более верно, что евреи и мусульмане питают только отвращение к этой религии, сестре их собственной религии, изукрашенной изящной поэзией, наряженной в восхитительные романтическая легенды. Люди с утонченной, чувствительной душой, с богатым воображением, как автор Imitation, как мистики средних веков, как святые вообще, исповедовали религию, в действительности созданную семитическим гением, но преобразованную сверху донизу гением современных народов, в особенности народов кельтических и германских. Эта глубокая сентиментальность, эта нежность, которыми была проникнута, например, религия Франциска Ассизского или Фра Анжелико, были, совершенно чужды семитическому духу, крайне сухому и черствому.

7) В настоящее время необходимым условием распространения европейской цивилизации является разрушение семитической культуры, уничтожение теократического могущества исламизма, следствием чего будет падение самого исламизма, ибо он может существовать только как официальная религия, сделавшись же религией свободной и индивидуальной, он погибнет. Исламизм не есть только государственная религия, каким был католицизм во Франции при Людовике XIV, каким он является ещё теперь в Испании; исламизм есть религия, исключающая государство; образцом его в Европе могут служить только папские владения. Вечная борьба будет происходить до тех пор, пока последний сын Измаила не падет мертвым от истощения или от страха не удалится в глубину пустыни. Ислам есть самое полное отрицание Европы; ислам — это символ фанатизма, о каком Испания времен Филиппа II и Италия эпохи Пия V едва ли имели представление; ислам — это отрицание науки, подавление гражданского общества; в нем выразилась вся ужасающая односторонность семитического духа, сковывающая человеческий мозг, делающая его невосприимчивым ко всякой утонченной идее, ко всякому утонченному чувству, к изысканиям в области мысли, давая ему взамен этого одну вечную тавтологию: «Бог есть Бог».
Tags: Индоарии и семиты. Европа и Азия
Subscribe

  • Совместная тюркская армия.

    1) Турция и Азербайджан решили создать совместную тюркскую армию По мнению главы турецкого парламента, обстрел приграничных азербайджанских районов…

  • Смешные вопросы.

    "Чистый убыток Mail.ru Group (MRG) во II квартале 2021 г. составил (…

  • Где же логика?

    "Главный врач больницы №40 в Коммунарке Денис Проценко опроверг риск заболеть коронавирусом из-за вакцинации. Идея о том, что прививка повлечет за…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments